Человек  с Гуанчжоу

radion_gz_china


человек из Китая

все о Китае глазами изнутри


Previous Entry Share Next Entry
Китай не хочет, чтобы его постигали. Часть 1
Человек  с Гуанчжоу
radion_gz_china
Развернутый взгляд на Китай и место Китая в нашем мире от одного  из  лучших китаистов Алексея Маслова.
   АЛЕКСЕЙ МАСЛОВ один из ведущих российских китаистов и востоковедов, доктор исторических наук, профессор, автор 15 научных монографий, президент Федерации шаолиньских боевых искусств.......

К некоторым  вопросам у меня  есть свой  взгляд на Китай  и красным  будут отмечены мои комментарии.



А. К.

Вы только что в очередной раз вернулись из Китая. С чем на этот раз?

А. М.

Я был на конференции, где обсуждали взаимодействие историков по поводу Второй мировой войны. Тема очень болезненная для китайцев: для них эта война начинается не в 1939, а в 1937 году — с нападения Японии на Китай, начинается на территории Китая и заканчивается в Маньчжурии, тоже на китайской территории. Но Китай не может громко настаивать на пересмотре всей концепции Второй мировой войны, чтобы никого не раздражать. Была большая конференция, посвященная этому поводу, в городе Чунцине — во время Второй мировой войны там располагалось китайское правительство, а сейчас он в центральном подчинении, там живут 30 миллионов человек. Есть и еще один болезненный вопрос для Китая: войну, строго говоря, выиграли не коммунисты, а Гоминьдан, не Мао Цзэдун, а Чан Кайши. А в китайской истории все императоры, в общем, хорошие, способствовали развитию Китая. Потом — 1911 – 1949 годы, плохие люди, Чан Кайши, Гоминьдан, а потом опять хорошие — коммунисты. И получается, «плохие» должны быть вписаны в китайскую историю. Почему это очень важно? Китай хочет получить место под солнцем XX века и зафиксировать себя во Второй мировой войне как полноценного участника. Ведь даже День победы не отмечался в Китае, хотя формально присутствовал в календаре, — потому что это Гоминьдан и Чан Кайши победили во Второй мировой войне, разгромили фашистскую Японию, а потом их, в свою очередь, разгромили через четыре года коммунисты. Поэтому китайцы долго думали — и потихонечку начинают раскачивать эту тему.

От себя: вот это реально никто в Китае еще не затрагивает это вопрос. Это пока наверное табу


Почему? С одной стороны, экономика накренилась. А с другой — в обществе растет идея китайского национализма. Это то, что Си Цзиньпин называет «китайская мечта». Эту идею сформулировали года два назад, этот лозунг развешан везде на улицах, декларируется на собраниях. По сути, речь идет о возвращении национальной китайской идеи, о том, что надо вернуть Китай на тот уровень уважения, на котором он был до середины XIX века, когда был самостоятельной и самодостаточной страной, пока европейцы не опрокинули его устои. И поэтому Китай себе ищет новую идентичность. Раньше идентичность была очень простая: Китай рос. Были двузначные цифры роста, причем китайцы гордились, что мировая экономика с 2008 по 2011 год упала, а Китай, наоборот, вырос. И вот оказалось, что экономика замедляется и идея жизни в быстро богатеющей стране уже не актуальна. Раньше каждый китаец богател, а сейчас богатство прекращает приращиваться. И у китайцев к этому болезненное отношение. И вот начинается объяснение населению, на каком этапе они находятся. Объясняют, что 7 % в год или даже меньше — это нормальный рост ВВП, ничего страшного, что нельзя расти до бесконечности, что циклический кризис — это нормальное явление, через которое проходит экономика.

Есть и еще один момент. Китай резко усилил историко-гуманитарные исследования. Например, если раньше сотрудникам Института истории академии наук платили из расчета в долларах в районе тысячи двухсот в месяц, то сейчас увеличили ровно в два раза, чтобы они активнее занимались исследованиями Китая и близлежащих стран. Китай неоднократно официально предлагал и России, и многим другим странам перевести в цифровой вид все архивы, связанные с Китаем. Китай за это готов платить. Потому что Китаю очень важно расширить базу источников: Китай все время обвиняют, что они пользуются только китайскими источниками, а они могут быть подделаны, десятки раз переписаны, нет их верификации. Поэтому китайцы и говорят: можно, вы откроете свои источники, а мы все оплатим, переделаем и т. п.? Вот об этом мы говорили на конференции.

А. К.

Какие сейчас в Китае царят настроения, если говорить о простых людях? Чем они живут?

А. М.

Китай сегодняшний и Китай два десятилетия назад — это два разных Китая. Китай почувствовал свою мощь. На уровне обыденной психологии китаец, хотя он может существовать почти на уровне бедности, понимает, что он живет в активно развивающейся стране. Он ею гордится. Он может ругать местный партком, местного уездного руководителя, но он абсолютно уверен в правильности курса Китая — как ледокола, который плывет. Поэтому все китайцы так или иначе поддерживают руководство Китая. Конечно, хорошо работает китайская пропаганда. Если мы откроем любую китайскую газету, то на первой странице увидим все, что когда‑то публиковала газета «Правда», — кто с визитом приехал в Китай. Сразу видно, что на «поклон» в Китай прилетают все — от лидеров Африки до представителей самых небольших стран Океании. Как следствие, меняется и отношение к России. Россия остается добрым соседом, на Россию смотрят как на очень хорошего друга. Но при этом — как на младшего партнера. Потому что Китай видит и успехи, и неудачи России. И Китай считает, что Россия не понимает самых простых вещей. Китайцы предлагают стандартную схему. Китай готов накрыть своим шатром целый регион, как он сделал с Центральной Азией. Китайцы дают кредит, инвестиции, присылают инженеров и за это просят лояльности. А Россия почему‑то просит инвестиций, но ни о какой лояльности не говорит. Китайцы не понимают, что у нас есть национальная идентичность и президент России на это не пойдет.

Но мне кажется, что тут еще один очень важный момент. В Китае поднимается волна мнений, безотносительно России, что мир в целом не понимает Китай. Мол, мы к ним со всей душой, а они постоянно обсуждают нашу политику. А Китай считал и считает, что все, что происходит в Китае, это их внутреннее дело. Поэтому получается, что Китай чувствует свою мощь, но мышление у него изоляционистское. Это проявляется и в бизнес-моделях, и в общении. Например, когда китаец слушает твое деловое предложение, он, безусловно, его слушает, делает для себя вывод, а потом как бы откладывает его в сторону. Он не отвечает на твой вопрос, а всегда предлагает альтернативу. И сейчас у Китая для такой реакции есть достаточная мощь и авторитет. Мол, мы тебя послушали и готовы заплатить в пять раз больше, но уже за другой проект. И Китай уже сейчас натыкается на то, что все говорят о некой агрессивности — и на уровне отдельных людей, и на уровне руководителей. Речь идет не об экономической агрессии, а о культуре ведения диалога. Китай не очень слушает партнеров.

От себя:  никогда  не слушал и свою линию гнет и готов ждать, когда будет благоприятная  коньюктура,  что и произошло с газовым контрактом между Россией и Китаем.

Еще одна интересная вещь — миграция из Китая. Она увеличивается, но ее суть совсем не в том, что китайцы хотят сбежать из Китая. Китайский рынок настолько заполнен, что там нет свободных ячеек. Все перемещаются в другие ячейки, кто в США, кто в Россию, но все эти китайцы позитивно относятся к Китаю и не прекращают с ним связи. Причем каждая страна принимает свою категорию населения. Скажем, в Россию нередко перемещаются маргинализованные элементы, которые считаются лузерами в Китае. К нам нет потока инженеров, физиков, гениальных ученых. Эта категория не рассматривает Россию как место работы. В то время как США, Англия, Европа и Австралия принимают к себе именно такой интеллектуальный ресурс. И, соответственно, каждая категория населения показывает свое отношение к новой стране через блоги — в Китае это очень развито. Из России китайцы пишут, как пытаются зарегистрировать предприятие, как им отказали, какую потребовали мзду. Из США — о научных проблемах, о поездке в университет. Получаются две картинки — и это во многом характеризует отношение китайцев ко внешнему миру.

Китайцы очень локальны по своему сознанию. Например, китаец никогда не будет думать, как он «захватит» рынок, предположим, города Екатеринбурга. Он побывает в этом городе, найдет там проспект Ленина, увидит домик, скажет: о, здесь я поставлю самый главный китайский ресторан. И даже если ему ответят: это плохое место, не подходит, тут есть напротив десять ресторанов, китаец с его агрессивным драйвом — как это не удастся?! — будет бить во всю силу в одну и ту же точку. И часто он продавливает систему. Особенность китайского прагматизма заключается как раз в том, что они выбирают одну небольшую точку и начинают долбить в нее постоянно. И в этом плане китайское бытовое сознание не геополитично. Китайцы не пытаются интегрироваться в среду, они пытаются воссоздать свою. Психологически другие страны, например Россия, для них — неосвоенный рынок с неким количеством потребителей, которых сразу же надо использовать для своей выгоды. Вот в этом плане они агрессивны.

А. К.

Если они мыслят таким образом, чем они отличаются от китайцев двадцати-, тридцати-, столетней давности, которые точно так же образовывали чайнатауны и держались друг друга?

А. М.

Только одним: уверенность в успехе придает им значительно больше сил. Почему китайцы образовывали чайнатауны? Их вывозили на работу на железные дороги, например в Калифорнию, именно вывозили, и в условиях полуколониальной зависимости Китая для них создание таких анклавов было способом самозащиты. Сейчас такие классические чайнатауны больше уже не возникают — китайцев в массовом порядке никто больше не приглашает, тем более насильно не вывозит. Они собираются вместе, потому что их выдавливает внутренняя среда, они выходят во внешний мир и воспроизводят Китай там. Даже в Москве есть китайский shadow banking, некие подобия китайских средних школ, которые официально не зарегистрированы, но ведут обучение китайских детей. Современные китайцы создают параллельную реальность и в этом плане значительно отличаются по амбициям от прошлых китайцев.

А. К.

Что вы имеете в виду, говоря «их выдавливает внутренняя среда»?

А. М.

В Китае существует очень большая конкуренция, вызванная, во‑первых, демографией, а во‑вторых, особым мышлением китайцев. Китайцы не особо изобретательны в плане бизнеса. Вернее, они могут изобрести абсолютно новый механизм, но тип его продаж и продвижения будет один и тот же. Если на маленькой улочке кто‑то открыл ресторан и он успешен, на ней тут же возникнет десять одинаковых ресторанов — с тем же меню, с тем же расположением столиков. Я помню, как приехал в маленький городок и мне показали новый ресторан с ослятиной, и в него стояла очередь. Когда я вернулся туда месяца через три, вся улица была забита ресторанами с ослятиной, абсолютно пустыми. Поэтому после этого гипотетический китаец едет открывать ресторан с ослятиной туда, где такого ресторана нет, — за границу. Он считает (и в этом смысле китайцы думают так же, как русские), что за границей живут дураки, а я сейчас приеду и всех «обую», грубо говоря. Китайцы приезжают в Россию и говорят: слушайте, у вас такие дорогие рестораны, давайте мы откроем дешевый китайский. Забывают про налоги и массу операционных расходов и прогорают. Вообще, от заметного увеличения притока китайцев Россию защищает в том числе и непрозрачная система России.

А. К.

Кто для китайца враг?

А. М.

Безусловно, это генерализированный Запад. В Китае испокон веков были враги, например сюнну, но это были свои враги, так же как и маньчжуры, которые захватывали Китай. Больше трети династий управлялись не китайцами. Но современная самоидентичность Китая родилась в середине XIX века, когда в Китай пришли западные державы. Запад помешал, Запад опрокинул тысячелетнюю империю за тридцать лет. Запад не понимает китайских ценностей. Запад неправильно действует, Запад сформировал мировую систему, которая невыгодна китайцам. И китайцы хотят не вписаться в нее, не обсудить, не перестроить, а создать параллельную, выгодную им систему, которая должна работать. Это консенсус, который понимают абсолютно все.

От себя:  я всегда говорю многим своим друзьям, что китайцы  инопланетяне на планете Земля и у них свой мир и не дай  бог  мир будет жить по китайским правилам, тогда никаких открытий и Нобелевских лауреатов.

А. К.

Даже малограмотные?

А. М.

Особенно малограмотные. Потому что так, как я сформулировал, политик формулировать не будет. А малограмотный китаец скажет именно так: «Я выращиваю рис, у меня гигантский опыт. Ну почему вы не можете меня пустить в Россию? Я там буду выращивать, продавать за такую же цену, вам будет хорошо и мне хорошо. Почему вы меня не пускаете? Вы меня не понимаете». Слова «вы меня не понимаете» — это и есть основа ментальности. При этом считается, что малайцы, сингапурцы, корейцы лучше понимают китайцев, просто у них некоторые законы неправильные, но они понимают. А Запад — нет. Здесь есть еще одна интересная вещь. Традиционное мышление Востока оперирует не категориями «Восток — Запад», а категориями «Север — Юг». Не случайно китайцы сформировали северные и южные школы буддизма, художественной традиции. Лишь когда Запад пришел в Китай, они начали вообще использовать это понятие как обобщение. И у китайцев нашлось объяснение, почему Запад — это плохо. Мол, Север и Юг — это мы между собой разбираемся, люди там и люди здесь. А Запад в целом — недружелюбен. С ним нельзя договориться, поэтому надо просто его перекупить и переподчинить. Вот этим Китай сейчас и занимается. Не случайно очень многие наши местные руководители все удивляются, почему китайцы вместо того, чтобы официально начать работать, зарегистрироваться, все время пытаются заходить с заднего крыльца. Китайцы привыкли, что с Западом нельзя договариваться. Надо взять и зайти с заднего крыльца.

А. К.

Россия — это Запад, с их точки зрения?

А. М.

Да, безусловно, Россия — это Запад. При этом Россия — и близкий партнер. Россия — единственная страна, которая по‑китайски именуется «братская страна» (сюнди). Про США так не говорят, про Сингапур тоже. Но Россия — это все‑таки Запад. Термины, в которых когда‑то китайцы описывали мир, это, например, «ближние варвары», которые в основном соприкасаются с Китаем и готовы учиться китайской культуре. Есть дальние варвары, совсем оторванные от культурного развития. А вот ближние могут быть близки к китайской культуре и готовы воспринимать культурное лидерство Китая. Но это все равно варвары. Естественно, сегодня в таких категориях вряд ли кто рассуждает, но идея абсолютной приоритетности китайской культуры и ее ценностей остается.

А. К.

А Америка?

А. М.

Америку лучше всего описать формулой XIX века «использовать западное ради китайского». Без Америки Китай не выживет, хотя может и не любить ее на бытовом уровне. От Америки идут инвестиции, технологии, туда ездят люди. Китайская экономика по сути и взлетела за счет того, что встроилась в разделение труда, созданное США. Америка и метафизический Запад для них не одно и то же. Запад — это концепт. А Америкой надо пользоваться, так же как Европой. Китайцы страшно хотят поехать в Америку. Семья, у которой есть возможность накопить деньги, отправляет ребенка либо в Америку, либо в Канаду, либо в Австралию. Потом уже идут Германия, Великобритания и т. д. Россия — не точка притяжения для китайцев. В Россию едут студенты, которые не поступили ни в американский, ни в европейский вузы. При этом их едет все меньше. Мало кто связывает свое будущее именно с Россией. И, на мой взгляд, мы сами виноваты, потому что не можем объяснить китайцам, кто мы такие.

А. К.

Да мы и сами не знаем, в общем‑то. А какое место в их сознании занимает Япония?

А. М.

Самое негативное. Япония воспринимается Китаем как ребенок, изменивший родителям. Как ребенок, который напал на родителей и ограбил их. Ведь японский иероглиф — это, по сути, китайский иероглиф. И китайцы считают, по восточным понятиям, что к ним проявили неуважение. Китаю можно было сопротивляться, корейцы разбивали китайцев в IV веке, хотя были формально под протекторатом Китая. Но они не хамили, не говорили, что китайцы — это «больные люди». А японцы говорили так в XIX веке. А Япония нападала неоднократно. И самое главное — Япония не извинилась перед Китаем по итогам Второй мировой. Япония довольно жестко оспаривает острова. Япония ведет антикитайскую пропаганду. Япония во всех учебниках публикует свою версию Второй мировой войны. У любого китайца спроси: «Как вы относитесь к японцам?» (это нормальный вопрос) — и услышите массу негатива: они на нас напали, они издевались. Слово «японец» в китайском языке — почти как слово «фашист» в русском: означает метафизического злодея. Что, кстати, отличается от отношения китайцев к британцам. Формально именно Британия была зачинщиком двух войн, больше всего натворила бед в Китае, но сумела правильно подойти к проблеме. Во-первых, Великобритания не воспринимается как предавший родителей ребенок. А во‑вторых, она много вкладывала в Китай, приглашала китайцев на обучение, и китайцы, хоть ничего и не забыли, теперь считают, что Британия себя ведет правильно. К России тоже интересное отношение: вообще‑то Россия участвовала во Второй опиумной войне, по итогам которой нам досталась часть Маньчжурии. Но эта проблема в китайском сознании снята вообще. Россия не воспринимается как агрессор. И когда туристов приводят в летний императорский дворец в Пекине, им обязательно расскажут, что французы и англичане хотели его сжечь, а русский князь Горчаков спас и поставил охрану.

От себя:  Но почему то молодые  китайцы  прутся и боготворят все японское  и корейское.

А. К.

Что такое коммунизм в сознании нынешнего китайца? Помнит ли он о Советском Союзе? Как проявляет себя в повседневной жизни компартия?

А. М.

Китайцы очень внимательно изучают опыт Советского Союза: как им не надо делать. Много конференций, докладов, обсуждается горбачевская политика (а Горбачев, между прочим, до сих пор невъездной в Китай, после событий на Тяньаньмэнь: ведь в известной степени это его выступление повлияло на настроения студентов). Китайцы изучают, к чему может привести одномоментное разрушение идеологии. С исторической точки зрения в Китае мы имели дело не с марксизмом, а с его имплементацией — большевизмом: кроме Советского Союза он был еще в Корее и Китае. Большевистская идея из Китая ушла, Китай не экспортирует идеологию, в отличие от Советского Союза. США экспортируют идеологию, а китайцы говорят: нас интересует только экономика, а исламисты вы или коммунисты — это ваше дело. А вот внутри Китая коммунистическая партия никуда не уходила. Все конференции, связанные с историей, открывает руководитель парторганизации. Все решения проходят через партком. Но на внешний мир это не транслируется. Человек ведет переговоры с ректором университета или руководителем предприятия, и ему кажется, что никакой партии у них за спиной нет. Но партия есть. Партком есть. И иногда долгий период принятия решения — это и есть проблема прохождения через партком.

А. К.

Каким образом развитие капитализма в Китае, накопление богатства, корреспондирует с коммунистической идеей социальной справедливости?

А. М.

Любой человек, заработавший некоторое количество денег, обязан выступать спонсором. Этого никто ему не приказывает, это, скорее, норматив поведения в обществе, связанный с конфуцианским нормативом поведения, который в Китае очень тесно слился с идеями коммунизма — справедливости, уважения, соподчинения и т. п. Например, мой знакомый китаец внезапно разбогател. Он с трудом умеет даже пользоваться компьютером, но, разбогатев, приехал в свою родную деревню, снес все старые дома и отстроил новые. И все говорят: вот он — правильный человек, это правильное поведение. О нем пишут в газетах, он доволен, и его дети довольны, что про их отца так говорят. Другой мой знакомый, также далеко не самый образованный человек, разбогател на поставках леса из России и содержит большую частную школу, где дети изучают русский язык, со специально оборудованными помещениями, с преподавателями даже из Великобритании. И государство говорит: вот это тоже правильное поведение.

А. К.

То есть коммунизм стал пересказом конфуцианства в других терминах, оставшись в практике ежедневной жизни?

А. М.

Абсолютно точно. Потому что изначально китайский коммунизм на самом деле был ближе к анархизму. Мао Цзэдун читал Кропоткина и почти не читал Маркса и Ленина. Но эта волна ушла, и произошло слияние конфуцианских идей с коммунистическими. Не случайно Дэн Сяопин говорил все время об «особенностях» — китайского социализма, китайского развития. Китай считает, что у него есть своя идея, и зачем ему от нее отказываться?


А. К.

Что такое в сегодняшнем Китае буддизм и даосизм?

А. М.

Тут надо четко понимать, что есть монашеский даосизм, и он очень невелик. Даосов в Китае всего несколько десятков тысяч. Буддистов чуть побольше, но эти цифры тоже не выходят за сотню тысяч. При этом редко встретишь человека, который говорит: я буддист, а он даос. Царит абсолютный синкретизм — чаще всего молиться ходят во все храмы. Ни буддизм, ни даосизм никогда не были прозелитскими религиями, не пытались конвертировать в свою веру (поэтому в Китае, в отличие от Европы, никогда не было религиозных волнений).

Зато очень много буддизма и даосизма присутствует на уровне обыденного сознания. Вся китайская медицина — это даосизм чистой воды. Если взять любое лекарство, на нем будет написано, что оно было изобретено за три века до нашей эры, помогает от всего — и даосы это создали. Хотя государство этого не поощряет, распространяются даосские методы лечения — от цигун до иглоукалывания. Что связано еще и с тем, что это — единственный способ покрыть все население медуслугами. В каждом квартале, даже в относительно неплохо живущем Пекине, сидит врач, который от всего лечит иголками, банками, массажем или прижиганием. И чем дальше от центра, тем больше таких врачей. Часть из них считается даосскими, хотя не факт, что хоть что‑то знают о даосизме. Еще очень важный компонент повседневного даосизма — фэншуй. Китайское государство всячески вымарывает это слово из газет и журналов, но фэншуй — это очень важно. Например, неделю назад в Китае китаянка, вполне современная женщина, партийный работник, жаловалась мне, что у нее недавно умерли родители, и хотя места на кладбище бесплатные, но за то, чтобы похоронить их по хорошему фэншуй (чтобы сзади была горная гряда, а впереди водный поток), надо платить большие деньги.

От себя:  Китай- самая атеистическая страна. Они верят только в деньги

А. К.

Кому?

А. М.

Вот и я так спросил. Оказывается, есть специальная контора, формально не государственная. Она арендует этот кусок земли и берет у государства разрешение на захоронения. То есть это не кладбище, а обычное поле, где может стоять обелиск или холмик. Зато эта контора гарантирует, что вы будете правильно лежать. Я дал совет: похорони бесплатно, если нет денег. А она: нет, это страшное неуважение к родителям. И это говорит абсолютно современный человек, с высшим образованием! Что касается буддизма, то он в известной степени дискредитировал себя за счет Шаолиньского монастыря. Скандал, который сейчас поднялся в СМИ по поводу миллиардов настоятеля, — это то, что знал в Китае на бытовом уровне любой человек: Шаолинь — это давным-давно Диснейленд, куда продаются билеты.

А. К.

Откуда пошла порча?

А. М.

Государственная коррупция. В буддизме все монастыри, в отличие от православных монастырей, испокон веков финансировались государством. Китай не скрывал, что религия для него — это нечто подотчетное, никогда в Китае религиозный лидер, как наш патриарх, не стоял рядом с президентом и не мог находиться на одном уровне. И вдруг оказывается, что из буддизма можно извлекать деньги, продавать билеты в монастыри, причем билеты дорогие, по 12 долларов. И вот в таких популярных монастырях, как Шаолинь, у руководства оказались алчные люди, поставленные государством. Поэтому институт буддизма очень серьезно разрушен. А с другой стороны, буддизм присутствует на бытовом уровне. Китаец говорит: я не убиваю живых существ, я не могу обмануть тебя. Конечно, тут есть элемент рисовки. Но тем не менее китайцы при рождении проходят буддистское посвящение, знают, что есть некие запреты, формы поведения. То есть буддизм — это одна из форм бытового морального воспитания: нельзя убивать, одному говорить одно, а другому другое, прелюбодействовать. Но при этом многие запреты, существующие в буддизме, например запреты на употребление мяса и спиртного, — китайцы не соблюдают. Для некоторых это сейчас просто модная история, буддизм и даосизм. Небесные знаки, фэншуй: далеко не все этому обучались, знают, как правило, понаслышке, но им очень нравится в это играть. Есть просто бытовые традиции. Например, похоронный цвет — белый, это не имеет отношения к даосизму, но есть и такое поверье. Или девушкам не следует надевать зеленые платья, а мужчинам — зеленую рубашку, это цвет супружеской измены: сейчас публиковать такие советы — очень модно. Возвращение к истории, к традициям вновь вызывает интерес. Люди приезжают в монастыри, проживают там недельку, восстанавливают свои исторические хроники — например, вплоть до IV века нашей эры, а там, может, император в роду найдется. Я знаю семью, которая считает, что они произошли от Лао-цзы (это при том, что сам по себе он персонаж во многом мифологичный). Но поскольку у Лао-цзы была фамилия Ли, а фамилия Ли распространена в Китае, как Иванов в России, и к тому же они установили, что происходят из той же местности, откуда пришел Лао-цзы (с юга Китая), то эти Ли считают себя потомками Лао-цзы. Среди образованных людей модно также увлекаться протестантством. (Хотя, на мой взгляд, христианская традиция не очень укладывается в китайское сознание. Во-первых, в Китае нет и никогда не было понятия бога, формально сам человек может стать высшим существом, например буддой: медитируй — и станешь просветленным. Почему тогда нельзя стать Христом — непонятно. Во-вторых, понятие умирающего бога для китайца невероятно. В-третьих, понятие искушения просто непостижимо для китайского сознания. В чем суть искушения? В чем суть греха? Если нет бога, то нет преступления перед ним. Так что догматическое богословие никак не укладывается в китайской голове.) Но протестантство — это Запад. И китаец тридцати — тридцати пяти лет, который торгует на Западе, неплохо говорит по‑английски, выезжает в Гонконг и в Великобританию, всегда с радостью покажет вам крестик. Зачем? Иногда это игра: вы видите, я христианин, я вас не обману. Кстати, Чан Кайши тоже принял христианство: он налаживал отношения с Западом. Китаец считает, что он повесил крестик — и как бы сказал вам: «Хелло!», таинства за этим никакого нет. То же самое можно сказать по поводу новой молодежной культуры. Изначально она была имитацией западной, потом стала похожа на японскую — с кислотными цветами, странными стрижками. Это возникло лет пять назад и частично осталось: возникают новые бренды обуви, одежды, парикмахерского мастерства, особая манера поведения. Но эта культура не предполагает никакого продолжения, в отличие от хиппи-культуры в Европе. Там люди, начинавшие в юности с увлечения буддизмом, потом воплотили это в более поздних серьезных трудах в науке, культуре. В Китае все заканчивается, когда молодому человеку исполняется лет тридцать и он включается в работу общества, которое очень традиционно.



Posts from This Journal by “жизнь в Китае” Tag


?

Log in

No account? Create an account